Как формируется климат, и зависит ли это от нас с вами? Мнения учёных на этот счёт расходятся. Один из ведущих
отечественных климатологов, директор института физики атмосферы имени А. М. Обухова РАН академик РАН Владимир Анатольевич СЕМЁНОВ уверен: да, зависит, и пока наше влияние на климат скорее нам во вред, чем на пользу. А можно ли по-другому, и если да, то как? Об этом мы спросили самого академика.
– В вашем институте выявлено существование порога нестабильности в арктической климатической системе и возможность полного прекращения океанического притока Баренцева моря. Что это за нестабильность, и как это может повлиять на Баренцево море?
– Есть понятие положительной обратной связи, когда входной сигнал усиливается, идёт снова на вход и ещё усиливается. Таким образом, вариация климата в присутствии положительной обратной связи существенно усиливается. Это как микрофон – когда он рядом с динамиком, он начинает визжать, потому что начальный сигнал усиливается, идёт на динамик, из динамика снова поступает в микрофон и ещё усиливается. Такая положительная обратная связь выявлена и в Баренцевом море. Связана она с тем, что Баренцево море – это уникальный регион по характеристикам теплообмена океана и атмосферы. Океаническое тепло, которое с атлантической водой поступает в Арктику, идёт двумя «реками», примерно равными по интенсивности: два миллиона кубических метров воды в секунду идёт в Баренцево море и два – через пролив Фрама. Атлантическая вода тёплая и солёная. Но в пролив Фрама она идёт на глубине метров 400, а Баренцево море неглубокое, метров 200, поэтому вода может более эффективно обмениваться теплом с атмосферой, и всё тепло этой атлантической воды в Баренцевом море переходит в атмосферу. А вода в проливе Фрама «ныряет» ниже, потом распространяется в Северном Ледовитом океане и медленно и постепенно доходит до поверхности. Когда зимой поступает больше тепла с положительной аномалией притока, то становится меньше льда. А это как крышка, которая модулирует поток тепла из океана в атмосферу. Меньше льда – больше тепла в атмосферу, возникает циклоническая циркуляция – восходящие потоки, воздух закручивается против часовой стрелки, возникает циклон, и он ещё сильнее толкает воду в Баренцево море. Такая положительная обратная связь.
– Как вы это обнаружили?
– Мы обнаружили это, изучая потепление в Арктике с середины ХХ века. В 1940‑х годах в Арктике было очень тепло – примерно как в начале 2000‑х. На станции Малые Кармакулы на Новой Земле максимум потепления середины ХХ века был превышен современным потеплением лишь в последние годы. В 1930‑х годах началось активное изучение и освоение Арктики, начал работать Севморпуть. Значительное потепление в 1920‑х–1930‑х годах и таяние морских льдов в Арктике способствовали активной научной и хозяйственной деятельности в регионе. Кстати, Отто Юльевич Шмидт, известный геофизик и полярник, в те годы впервые прошёл Севморпутём за одну навигацию и несколько лет возглавлял Главное управление Севморпути. Шмидт был основателем Геофизического института АН СССР, при реорганизации которого, в том числе, появился и наш Институт физики атмосферы. Поэтому Арктика и Севморпуть исторически совсем не чуждые нам темы.
– Почему в Арктике в середине ХХ века произошло потепление?
– На этот вопрос до сих пор однозначно ответить нельзя. У нас есть свои гипотезы, мы анализировали данные наблюдений, моделей климата. И предположили, что положительная обратная связь в Баренцевом море могла усилить приток атлантической воды, таяние льда и, как следствие, температурную аномалию, что и вызвало столь сильное потепление. Действительно, по данным наблюдений, самый сильный рост температуры в 1940‑х годах был в регионе Баренцева моря.
Существование такой положительной обратной связи и быстрых изменений климата в Арктике позже было выявлено и в модели климата. Мой коллега из Института морских исследований в Киле лет 15 тому назад провёл численные эксперименты – у него была идея посмотреть отклик климата на относительно небольшие изменения солнечной постоянной. Она медленно менялась, плюс-минус два ватта в течение 1000 лет, медленно, в пределах нескольких десятых градусов, менялся и глобальный климат, а вот в Баренцевом море происходили резкие похолодания и потепления. Это была не его область интересов, и, зная мои работы по Арктике, он показал мне эти результаты. Я увидел, что резкое похолодание связано с полным прекращением притока тепла. Причина – та же самая положительная обратная связь, только работающая в другую сторону. Приток ослабевает, льда становится больше, возникает антициклоническая циркуляция, высокое атмосферное давление, и ветер начинает приток выталкивать. Так он полностью прекращается. В таком положении система существует несколько сотен лет, солнечная постоянная идёт наверх, приток становится сильнее и затем перескакивает в другой режим. В модельном мире это показало возможность резких региональных изменений климата: оказалось, что климат может меняться не монотонно, а очень быстро, в нашем случае – за одно-два десятилетия переходить к совершенно новому режиму.
– Такие же скачкообразные изменения климата вы ещё где-то обнаружили?
– Моя группа – нет. Но эта тема весьма популярна с начала 2000‑х годов, это так называемые tipping points, точки (или пороги) неустойчивости. Это элементы климатической системы, где небольшое изменение какого-то параметра приводит к качественному изменению состояния системы. Есть обзорные статьи на эту тему. Такие элементы есть в Арктике, это могут быть параметры атмосферы и океана, а могут быть характеристики биосферы, например, леса Амазонии, которые тоже при достижении некоего порога потепления могут начать быстро гибнуть. Это и растительность Сахары: было время, когда Сахара была зелёной. Всё это переходы к новым режимам, которые происходили или могут произойти быстро. Около 20 таких элементов найдено, и их продолжают находить. Это живая задача климатологии.
– Прогнозировать эти явления возможно?
– В принципе – да. Например, в случае с Баренцевым морем можно с помощью моделирования определить порог сокращения притока, при котором начнёт работать положительная обратная связь: она прекратит приток или наоборот. Сейчас очень актуален и интенсивно изучается процесс атлантификации. Дело в том, что поступающая в Арктику атлантическая вода в обычном режиме отделена от поверхности слоем распреснённой воды, поверхностным галоклином, что не даёт ей эффективно обмениваться теплом с атмосферой. А сейчас этот слой исчезает из-за потепления, и вся толща воды становится перемешанной. Там практически нет разделения по плотности. И это сразу позволяет активно обмениваться теплом. Особенность этого режима в том, что даже если мы теперь уменьшим приток, всё будет оставаться в таком перемешанном состоянии и далее, это тепло будет активно переходить в верхний слой, препятствуя образованию галоклина. Это качественно новый режим. Мы по наблюдениям видим некий качественный переход в арктической климатической системе.
– На странице лаборатории изучения климата вашего института дано обоснование причин разнонаправленности трендов изменения арктических и антарктических морских льдов. Что это за разнонаправленность, связана ли она с изменениями климата? Если да, то как?
– В Арктике льды тают, как мы знаем. А в Антарктике они немного росли. И это, конечно, вызывало много вопросов.
– А сейчас уже не вызывает?
– Вызывает, но сейчас они резко стали таять и в Антарктике. Причина, на мой взгляд, такая: в Антарктике тоже существуют естественные колебания климата, связанные с колебаниями интенсивности циркумполярного антарктического течения, это самое сильное океаническое течение, которое есть на Земле. И у него есть естественные колебания, столетние циклы. Прямых данных наблюдений достаточной продолжительности в тех регионах мало, но многие модели такие колебания воспроизводят. И предположили, что фаза цикла, способствующая похолоданию, привела к тому, что лёд не таял. Соответственно, сейчас фаза изменилась, поменялась и тенденция динамики площади морских льдов. В принципе все изменения климата – смесь естественных колебаний и внешнего воздействия, суперпозиция. В глобальном климате то же самое – есть цикл с квази-периодичностью 60–70 лет, связанный с колебаниями океанической циркуляции в Северной Атлантике, он называется атлантической мультидекадной осцилляцией. На фоне этой и подобной цикличностей существует нарастающее антропогенное воздействие, поэтому изменения температуры не монотонны, не просто следуют росту парниковых газов, а на эту непрерывную тенденцию к потеплению накладывается синусоида, и в результате получается то более быстрое потепление, то некоторое замедление потепления, затем похолодание, потом снова потепление. Но поскольку внешнее воздействие растёт, а амплитуда естественных колебаний остаётся примерно той же, то в ближайшем будущем, во второй половине XXI века, у нас будет только рост, естественные колебания слабо будут на всё это влиять.
– Насколько всё-таки велико антропогенное влияние на климат?
– В целом на масштабах последнего столетия – оно определяет практически всё. Вообще, всё зависит от масштабов: если мы смотрим на изменения климата в течение 10, 20, 30 лет, то тут, конечно, важно учитывать естественные колебания плюс антропогенное воздействие. Если мы смотрим на масштабы ста лет и более – XX век и далее в XXI веке – здесь около 80–90процентов – это антропогенный фактор. Это рост парникового эффекта главным образом из-за выбросов углекислого газа. А если смотрим на масштаб в тысячи лет, то начинают играть роль другие факторы внешнего воздействия на климат – орбитальные параметры и параметры вращения Земли. Пойдём дальше, десятки миллионов лет – это уже геологические факторы: движение континентов, образование новой коры и погружение в мантию старой, вулканизм.
– Далеко не все учёные с вами согласны. Многие считают, что мы сильно преувеличиваем свою роль в этом процессе.
– Это не только мое мнение – если мы возьмём всех наших ведущих физиков‑климатологов из институтов Академии наук, Росгидромета, они считают так же. Причём считают и считали так ещё в 1970‑х годах, когда эта тема не была политизирована. Люди, которые всю жизнь занимаются климатом, в этом едины. А те, кто климатом не занимался, учёные из смежных и не очень смежных областей, бывает, занимают другую позицию.
– Означает ли это, что нам надо резко сокращать выброс СО2 в атмосферу, что-то ещё такое делать от нас зависящее, чтобы замедлить этот процесс?
– Да, если повышенная концентрация приводит к потеплению, естественно, надо стараться выбросы сократить. Давно разработаны методы оценки антропогенного воздействия, есть глобальные модели климата – их несколько десятков. Есть методы анализа, сопоставления этих результатов. Модели, кстати, очень хорошо воспроизводят то, что наблюдалось. Есть разные сценарии. Наши знания о будущем климате основаны на том, сколько мы выбросим парниковых газов, как мы нашу Землю изменим. Заменим более светлые, отражающие леса более тёмными пашнями. Мы можем разные сценарии рассмотреть: есть сценарий агрессивный, где мы ничего не будем делать в сторону возобновляемой энергетики, бизнес будет развиваться за счёт нефти, газа, угля, всё будем жечь. Тогда выбросы продолжат расти, но до конца XXI века легко добываемые углеводородные ресурсы израсходуется, нефть, уголь, да и газ станут очень дорогими, пойдёт спад экономики. К концу века эмиссии начнут падать, потому что нечего будет сжигать.
Сценарий умеренный, где мы всё-таки будем предпринимать какие-то усилия по снижению выбросов, – наверное, наиболее реалистичный. Есть сценарий, где мы исполним цели Парижского соглашения – баланс выбросов и поглощения будет в ближайшее время нулевой, и затем поглощение превысит выбросы, концентрации парниковых газов начнут снижаться. Такой сценарий уже точно не осуществится. Эти сценарии мы задаём в моделях климата и рассчитываем, каковы будут изменения климатической системы в том или ином случае.
– И какими же они будут?
– Важно понять: если мы вообще ничего не будем предпринимать с выбросами или если мы будем что-то делать умеренно, то в ближайшие 20 лет разницы в изменениях климата практически никакой не будет, климат – вещь инерционная. Но начиная с 2050‑х–2060‑х годов будут проявляться существенные различия, и к концу века при умеренном сценарии, при реализации мер по снижению выбросов потепление будет примерно в два раза меньше. Как любил говорить академик И.И. Мохов, научный руководитель нашего института, «если бы потепления климата не было, его надо было выдумать». Оно стимулирует развитие новой, возобновляемой энергетики, заставляет развивать энергосберегающие технологии. Это гораздо лучше, чем продолжать сжигать огромное количество углеводородного сырья, топить ассигнациями, говоря словами Д.И. Менделеева.
– На вашем сайте читаем: по результатам исследования водохранилищ в разных климатических зонах РФ разработана уникальная методика оценки углеродного баланса искусственных водных объектов. О чём речь?
– Этим занимается Ирина Анатольевна Репина – замдиректора по научно-техническому развитию, заведующая лабораторией взаимодействия атмосферы и океана. Вопрос связан со сценариями антропогенного воздействия – для того чтобы понимать, сколько осталось в атмосфере парниковых газов, нужно знать не только сколько выбрасывается, но и сколько поглощается. Не только сколько выбрасывается человеком напрямую при сжигании топлива, но и сколько выбрасывается или поглощается при воздействии человека на природную среду, а также при изменениях природной среды, вызванных или напрямую деятельностью человека или опосредственно при антропогенном потеплении. Допустим, построил человек водохранилище – вроде чистая энергетика, а таким образом он затопил огромное количество органики: лесов, трав – всё, что в почве. При отсутствии кислорода её разложение приводит к выделению метана. Если на поверхности она разлагается, выделяется углекислый газ, а если кислорода нет, выделяется метан – CH4. Это тоже парниковый газ, но в 20 раз более агрессивный, чем углекислый газ. Выделяется его в атмосферу гораздо меньше, но он на втором месте по парниковому воздействию. Важно понять, что происходит в результате воздействия человека на природу, сколько выделяется метана. Когда с плотины падает вода, всё бурлит, соответственно, газа выделяется больше. Тема эта актуальна не столько с научной точки зрения – Парижское соглашение требует оценок, составления национального кадастра, когда каждая страна говорит, сколько она выбрасывает парниковых газов и сколько поглощает, в том числе сколько метана выделяется из искусственно созданных водоёмов. Или оттаивает мерзлота, заменяется заболоченными местностями. Это тоже источник метана, тоже нужно всё это понять и оценить. Этой деятельности посвящён важнейший инновационный проект государственного значения ВИПГЗ по оценке эмиссий и поглощений парниковых газов. Часть выполнения этого проекта связана с деятельность Ирины Анатольевны и её сотрудников. Они занимаются в основном пограничным слоем атмосферы – это приземный слой, где обмен газами, теплом между поверхностью и атмосферой главным образом определяется турбулентными потоками. Для этого проводятся измерения пульсаций ветра, чтобы рассчитать коэффициенты переноса и турбулентной диффузии. Нужно понимать физику процессов, чтобы обеспечить точное вычисление потоков при разных состояниях атмосферы. А ещё у нас организована молодёжная лаборатория – ребята занимаются измерением потоков метана и других парниковых газов в разных условиях: из болот, различных водоёмов, экосистем. Они выезжают в экспедиции, жизнь у них кипит.
– Читаем далее. По данным комплексных экспериментов оценён вклад различных элементов ландшафта высокоширотных болот и полигональной тундры в эмиссии поглощения парниковых газов, разработана методика оценки экосистемных потоков метана и углекислого газа с болотных ландшафтов. Расскажите, о чём идёт речь.
– Я уже упомянул молодёжную лабораторию, которой руководит Владимир Сергеевич Казанцев – это их деятельность. В основном это экспедиции на болота – молодые ребята выдвигаются туда на снегоходах, вертолётах, болотоходах. Ездят на Ямал, на Север, туда, где тундра. До них там никто не мерил. Для таких ландшафтов данных нет или их очень мало, они их самоотверженным трудом первопроходцев добывают.
– И что они там интересного обнаружили?
– Мы все знаем, что без доступа кислорода органика, разлагаясь, выделяет метан. Важно знать это количественно. Поэтому сказать, что они сделали открытие, как, например то, о чём я рассказывал – внутренние гравитационные волны, которые греют мезопаузу, – наверное, нет. Но они впервые получили количественные оценки эмиссий для разных сезонов, что очень важно. Они несколько раз ездят на свои объекты, всё меряют, ставят датчики, которые накапливают метан, потом шприцами откачивают воздух, везут в Москву, анализируют, получают данные. Такая деятельность требует большого энтузиазма. Если бы кто-то сказал в своё время Обухову, что Институт физики атмосферы будет заниматься потоками парниковых газов из болот и водохранилищ, он бы очень сильно удивился. Традиционно деятельность института был связана с теорией турбулентности, динамикой атмосферы, затем климата, распространением волн разной природы в атмосфере – радиоволн, звуковых волн, света. Потом добавилось загрязнение, состав, химия атмосферы. Такую деятельность, как нынешняя, тогда трудно было представить. Но время меняется, диктует новые актуальные направления исследований. Это нормально. И теоретический задел в исследовании турбулентности, в том числе, помогает решать и такие новые задачи.
– Что вас сейчас занимает самого как учёного в первую очередь?
– Несколько направлений. Во‑первых, климат Арктики.
– И Баренцева моря?
– Это как первая любовь в науке. Хотя нет, первая – это Каспийское море, точнее изменения его уровня. В своё время мне вместе с коллегами удалось показать, что эти изменения парадоксальным образом сильно связаны с явлением Эль-Ниньо в экваториальном Тихом океане. Как говорил Козьма Прутков, щёлкни кобылу в нос – она махнёт хвостом… А теперь особенно интересна Арктика, которая теплеет в три раза быстрее, чем наша планета в целом. Там возможны быстрые переходы режимов. Лёд летом сокращается в два-три раза быстрее, чем зимой. Почему так происходит? На такой простой вопрос простого ответа нет. Сейчас мы пытаемся это понять, разобраться. В советское время было такое выражение: «Арктика – это кухня погоды». И это действительно так для наших средних широт, и сейчас мы пытаемся понять, почему. Какие-то результаты уже есть, но на этом поле ещё можно пахать и пахать. Ещё меня интересует проблема предсказуемости погоды, достоверности прогнозов.
– Наверное, это всех заботит.
– И это понятно. В целом динамика атмосферы характеризуется лимитом предсказуемости – из-за того, что слишком много хаотических движений, мы не можем описать движение каждой молекулы воздуха. Всегда за каким-то порогом мы не можем предсказать, что будет, задавая начальные условия, которые мы тоже не можем задать идеально. Атмосфера неустойчива к малым возмущениям – они начинают экспоненциально расти через какое-то время.
– И вы хотите понять, как можно научиться повышать точность прогноза?
– Да. Возможно, задача должна не так формулироваться: нужно найти те регионы и процессы, где можно предсказать изменения погоды лучше. Есть некоторые вещи, которые практически невозможно предсказать, а есть – где прогноз можно улучшить. Например, когда идёт циклон, прогнозы погоды более достоверны, потому что это такой атмосферный волчок, он движется с потоком, как мячик катится. Мы знаем, что этот вихрь перемещается с определённой скоростью и потихоньку теряет свою энергию. В зависимости от условий, прогноз динамики циклона и сопутствующей погоды можно сделать на неделю, на десять дней. А если установился блокирующий антициклон, это неустойчивость, переход к другому режиму, раз – скакнул в новый режим. И когда он скакнёт в другой режим, чрезвычайно сложно предсказать. Вспомним жару 2010 года, когда несколько раз говорили, что на следующей неделе всё закончится, будут дожди – но снова продолжалась эта жара. Я задумываюсь о новых подходах к прогнозированию погоды: возможно, где-то есть теоретическая лазейка, где можно как-то по-другому взглянуть на предсказуемость, например с точки зрения теории информации, статистической физики, статистической термодинамики. Опять же, эти все идеи гуляли в 1960‑х–1970‑х годах, но всё новое – хорошо забытое старое.
– А где может быть эта лазейка?
– С моей точки зрения, в другом подходе к описанию этих явлений.
– В математике?
– Да. Когда мы говорим о детерминистском прогнозе погоды, это гидродинамические уравнения, которые интегрируются. Есть начальные условия, ассимиляция данных, и дальше мы интегрируем и смотрим, что будет. Мы интегрируем их много раз, смотрим, как эти траектории расходятся, видим, что они идут вместе, постепенно расходящимся пучком, а через какое-то время эти траектории начинают развиваться хаотически. Это означает, что всё – предел предсказуемости. Возможно посмотреть на это с точки зрения, например, теории информации, погодных режимов: представить, что погода – это не динамическая траектория, а некие, как говорят физики, кластеры в фазовом пространстве. И она скачет из одного состояния в другое, а сама компоновка этой системы, внешние по отношению к ней факторы определяет вероятность этих скачков и их направление из одного режима в другой. Повторюсь: здесь важно понимать, что не всегда это работает, но в каких-то случаях работает. Мы с моим аспирантом Борисом Бабановым, который скоро будет защищаться, анализировали этот режимный подход: в некоторых случаях получаются матрицы переходов, которые статистически значимы. Мы видим, что в каком-то регионе погодные режимы существуют так, что чаще они перескакивают именно в каком-то определённом порядке, и это можно использовать для улучшения предсказуемости.
– Мы сейчас обсудили, что человек может влиять на климат, причём достаточно сильно. Как вы думаете, настанут ли времена, когда человек сможет управлять климатом?
– Думаю, настанут. То, что человек влияет на климат, предполагали ещё в XIX веке, эти идеи громко высказывались в первой половине XX века, а в 1960‑е–1970‑е годы были получены теоретические доказательства, в том числе с помощью энергобалансовой модели Михаила Ивановича Будыко – нашего выдающегося климатолога. Он тоже этой точки зрения придерживался, не потому что он так решил или ему показалось – у него была модель энергетического баланса Земли, он всю жизнь занимался радиационным балансом планеты. Он прекрасно знал, где планета получает энергию, где её отдаёт. На основе этого он сделал свою модель, которая прославила его на весь мир и ввела в ряд самых ярких и известных климатологов в мире. Потом уже пошли модели полные, гидродинамические. Вот Сюкуро Манабэ, который в 2021 году получил Нобелевскую премию по физике вместе с Клаусом Хассельманном (с Клаусом у меня, кстати, есть совместная публикация на тему Арктики[1]), прославился тем, что сделал модель радиационно-конвективную, которой объяснял вертикальный профиль температуры воздуха в атмосфере: процессы конвекции уравновешиваются радиационными процессами. Он воспроизвёл профиль, известный по наблюдениям. И в этой модели можно было изменить концентрацию парниковых газов, увеличить или убавить – прямо как в компьютерной игре. Он всё это сделал, получил величину потепления при удвоении концентрации СО2 примерно в 2,6 градуса. По нынешним оценкам примерно так и есть – 3–3,5 градуса, причём у него модель не учитывала важную положительную обратную связь температуры со снежно-ледовым покровом. Тогда ещё не было никакого климатического алармизма. А полученные им оценки подтверждены как гораздо более совершенными моделями, так уже и данными наблюдений. Поэтому тот факт, что человек влияет на климат, это не просто мнение – это результат десятилетий работы физиков.
– Как вы себе представляете через 50–100 лет процесс управления климатом? Пультовая, сидит специалист, нажимает кнопки – и становится на Земле прохладнее или теплее, регулирует уровень СО2, или давайте метан немного уберём?..
– Это, конечно, фантастический сценарий, но фактически мы уже сейчас начинаем регулировать климат тем, что сокращаем выбросы парниковых газов. Есть и другие методы. Например, технология распыления аэрозолей в стратосфере – это геоинженерия, когда аэрозоль отражает солнечные лучи. Фактически аэрозоль, который можно для этих целей использовать, – это либо шарики соляной кислоты, либо мел. Технически это даже сейчас возможно осуществить.
– Как вы думаете, это может быть опасно?
– Проблема в том, что распыление в стратосферу такого огромного количества неестественных веществ, которые потом осядут на поверхности, может привести к непредсказуемым последствиям. Никто не может сейчас просчитать, к каким. Поэтому такие методы не используют. Есть и другие варианты. Например, менять отражающую способность планеты – альбедо. Пашню заменить растениями, которые будут отражать больше солнечного света, допустим. Это надо делать на огромных площадях. Можно улавливать углекислый газ из атмосферы и захоранивать его обратно в Землю, менять состав атмосферы. Но пока это всё нереально.
– Это станет реальным, как вы думаете?
– Думаю, станет, просто потому что человечество развивается, и многие вещи, которые ещё не так давно казались нереальными, сейчас обыденность. Полёт в космос, двигатель внутреннего сгорания, сотовые телефоны. Даже в плане возобновляемых источников – солнечные панели стоят в сто раз дешевле, чем во времена их первых образцов.
– Но из нынешнего состояния вещей у меня складывается впечатление, что человек ведёт себя не совсем разумно.
– Я согласен. Если точнее, человечество ведёт себя очень неразумно, всё более и более. Надо думать, куда пойдёт человечество. Сейчас послушаешь рассуждения «экспертов», как будет выглядеть общество будущего, и становится не по себе. Будет прослойка, некая верхушка, которая будет что-то подавлять, создаст нужное население какого-нибудь «одомашненного человека», который будет дебилизирован. Айзек Азимов, например, писал, что, скорее всего, так и будет. Но есть и другие фантасты. Иван Ефремов пытался заглянуть в будущее и видел совсем другое общество. Я надеюсь, что будущее будет больше похоже на общество Ефремова. Это глубокая философская тема – какую обратную связь даст нам планета. Не только человек влияет на природу и климат, но и природа, и климат может ответить чем-то таким, что человеку не понравится, и это приведёт к катастрофе. Будем надеяться на лучшее и создавать лучшее.
Источник: НИР №3, 2026
Беседовала Наталия ЛЕСКОВА
[1] https://doi.org/10.1111/j.1600-0870.2004.00060.x