Заметки о современном музее и русской военной форме
Отчего бы не посетить Музей военной формы на Большой Никитской, подумалось мне в один из предпасхальных выходных.
Сказано – сделано, тем паче что места чрезвычайно знакомы: в 1990‑х в особняке какое-то время размещался более чем известный столичным книголюбам «Летний сад», воссоздававший атмосферу былых московских лет – пыльных закутков, оклеенных странными агитационными плакатами и заваленных чудаковатыми изданиями, пластинками и отжившей свой век старомодной одеждой.
Ко 2‑й и 3‑й страницам обложки
«Теперь не то»: музей военной формы оказывается на поверку просто блестящим начинанием, глядящим на заезжую публику с молодцеватым прищуром, в котором различается даже некоторая интонация надменности, но надменности именно гусарской: бывший владелец поместья – явно в недалёком прошлом весьма лихой рубака, состоятелен, крепок и «ездит цугом». Так и надо, по нашей-то московской широте: чего скупиться, если жизнь одна?
Современный музей – учреждение многоуровневое и изрядно сложное. Каждый квадратный сантиметр в нём либо тщательно продуман, либо рушит концептуальную композицию. Тут и ахнешь, и должное воздашь немедленно: места в особняке по соответствующему адресу – в обрез, коридоры и комнаты до крайности узки, но впечатление создаётся ровно противоположное.
Может статься, создатели гигантской экспозиции на целых два этажа чуть перемудрили со светом, который временами вездесущ и нестерпимо ярок, но в целом каждый зал застёгнут на все без исключения пуговицы вицмундира и, и очень выразителен.
Фигуры
Лучшее решение музея – не тщательно сделанные макеты битв и даже не миниатюрные диорамы, а авторские манекены.
Они выступают из мглы, будто бы из бесконечного похода, который, начавшись однажды, уже не закончится никогда – бессмертная слава ведёт их из одного столетия в другое и не прервётся, доколе будет жив русский род.
Нет сил подробно описать всех их – лучше прийти в музей и постоять рядом с каждым хотя бы минуту, но общее ощущение – присутствия живых людей или, вернее, их незабвенных образов.
Лица ослепительно белы и подробны в каждой черте – различим и юноша, и опытный вояка, и седой усатый ветеран, но каждый представляет себе вместо обобществлённых черт именно своего предка. Хитро, славно задумано… И только мелькнула мысль о том, как было бы здорово раскрасить им лица и руки, как была с возмущением отвергнута: именно так, призрачно белыми, они и говорят с нами наиболее проникновенно.
Со мной всегда было сложно: одержимость, впечатлительность. Забежав буквально на час, я с первых минут принялся по-мальчишески торжествовать – наконец-то они со мной, а не на Бородинской панораме, в гущу которой я всегда хотел спрыгнуть с обзорной кольцевой площадки, чтобы гарцевать на обезумевших от залпов и разрывов лошадях, рубить шпагой, колоть пикой и подносить ядра! Наконец-то они рядом – чёрные кивера, кручёные шнуры, суконные скатки, расшитые доломаны и тусклого оловянного цвета первые русские штыки! Всё тут важно для меня – и кожаные, и матерчатые ружейные перевязи крест-накрест, и кафтаны с густо кровяного цвета отворотами, и походные ранцы, и причудливые медно-меховые форменные уборы, и гамаши на пуговицах, и ружейные замки.
Музыка
Что ещё безусловно пленяет – мелодическое сопровождение. В петровских залах – петровская, а в екатерининских – уже иная, но истинно безупречно – в залах бородинских, когда на экране «Война и мир» Бондарчука ровно в эпизоде атаки наполеоновских драгунов на Багратионовы флеши – ослепительно белые лошади несутся сплошной лавой под победительный марш с нотками легкомыслия, сопровождаемый весёлыми французскими возгласами-командами на бегу, предвкушающий скорую – нет! мгновенную победу! – так они смяли австрийцев и пруссаков, а скоро половина мира легла под эти тщательно отшлифованные чужими землями копыта, и эти русские сдадутся, кажется, всего через несколько минут… Но мелодия начинает глохнуть, когда флеши отвечают залпами, застилая поле сплошным дымом, и в проходы между флешами бросается белоглазая русская пехота, и вот уже царствует у села Семёновского наш угрюмый барабанный бой. Откат. Ещё откат. Ещё. Гарь. Стоны. И снова гарь.
Споткнулся я и в том зале, где приглушённо звучал вальс «На сопках Манчжурии» и в рост стояли – я сразу узнал их – русские моряки «Варяга» и Порт-Артура. Простая мелодия, но впилась она прямо в горло, потому что не только мои были там и погибали, но и вообще с поразительной простотой, буквально вальсируя, русские люди веками шли на смерть, не видя в том никакого геройства, и тем испугали, кажется, весь мир.
Каждый русский знает и чувствует всей кожей, что дело тут было вовсе не в:
– рабской вековой покорности,
– страхе наказания,
– равнодушии к жизни,
– усталости от неё,
– наркотической осатанелости, свойственной каким-нибудь датским и норвежским берсеркам, но в глубине веры в то, что никак иначе поступить просто невозможно.
Воинский подвиг, понимаешь рядом с этими призрачными, но такими живыми для твоего сознания людьми, есть акт свободы в исконно христианском ключе: не ставить на кон жизнь ради приличного куша, но подниматься в рост ради уподобления Иисусу.
Что есть форма
Воинская форма и амуниция есть самая первая и прямая проекция отношения государства к солдату и офицеру. В ней государство воздаёт своему защитнику полной мерой, и прежде всего за его мужество, броскостью облика, в котором удобство ношения оружия и подсумков сочетается с важнейшим для самосознания военнослужащего армейским «форсом» – вызовом хоть всего мира сразу на поединок.
Печальное выражение «серая скотинка» появилось в начале XX века, когда тенденция упрощения внешнего вида солдата сказалось в шинельной моде. Да, толстое, тёплое оказалось то сукно, но уж больно вид однообразен после былого и ещё памятного великолепия русского пехотинца.
Да, великолепию нас выучила Европа, и почему бы не возблагодарить её за такого рода урок?
Два эпизода: первый – из Валерия Мусаханова, повесть «За дальним поворотом», ленинградские мальчики, только что пережившие блокаду, покупают на барахолке книгу Курбатова «Петербург». Издание обильно иллюстрировано раскрашенными гравюрами – офицеры в полном парадном облачении (треуголки, букли, парики с косичками, орденские ленты, лосины, ботфорты и великолепно изукрашенные шпаги), но на лицах мальчиков – скептические ухмылки: «Мы-то знали, что с помощью одного современного ППШ можно разогнать целый полк такого ряженого войска».
Нет, милые мальчики, с помощью одного ППШ такое войско не разгонишь, и даже с помощью одного современного вам пулемёта Дегтярёва тоже. Споро после очереди (перезаряжай-перезаряжай) рассеются и залягут люди в париках и лосинах, а потом соберутся на ближней дистанции и дадут залп с колена. Изрешетят крупным калибром.
Второй эпизод – хронологически годом раньше. Уже в Берлине армию-победительницу настигает приказ – остричь во избежание эпидемий наголо весь рядовой состав, а кроме прочего заменить рядовому составу гимнастёрки с нагрудными карманами на простые без оных. Смущение, стыд: Европа же смотрит не отрываясь. Так что ж, как и было – рабы? Без причёсок, без такой завалящей привилегии, как ношение книжки красноармейца и заношенной фотокарточки родных у сердца?! Честные офицеры, прошедшие со своими солдатами по три-четыре мясорубки, первыми садятся под машинки парикмахеров…
Форма и есть содержание, а точнее – поддержание высокого сознания жертвенности в каждом военнослужащем.
Да, мы победили фашистов не формой (немецкая была куда выразительней и куда более продуманной, чем наша), но образ воина – то, за чем прозорливое руководство смотрит в семь глаз. Отними у казака черкеску и кубанку, и рвение его изрядно поубавится. В трагические дни Севастополя моряки, списываемые с кораблей на берег в обороняющиеся дивизии, оставляли нательную тельняшку любой ценой – знак не только рода войск, но особого духа, пронизавшего их от головы до пят.
Славен тот музей, что воссоздаёт непрерывность истории. Россия – та страна, война для которой есть обыденность, и та страна, которая не чувствует обделённости даже при непрерывной войне – наоборот, война будит силы небывалой мощи. Непостижимый извне парадокс: чем страшнее нажим на русскую жизнь извне, тем вольнее и ритмичнее начинает вздыматься грудь всего народа. Таков архетип.
И вторая особенность – понятия «наши». Абсолютно русским человеком в любой иконографии, что нашей, что зарубежной, выглядят именно солдат и офицер, по какой бы вековой моде они бы ни были одеты. Странный эффект, но уже многократно подмечавшийся: национальная одежда своё дело делала всегда, но именно ратные доспехи фиксируют принадлежность к народу окончательно и бесповоротно, и я бы не назвал это каким-то вывихом сознания. Тут результат исторического опыта, каким бы горьким он иной раз ни казался.
Сегодняшнее
На пятом году проведения cпециальной военной операции это самое проведение так и не оформилось эстетически. Ещё не создан в полноте своей образ русского солдата 2020‑х годов, и наблюдается здесь не столько чья-нибудь злонамеренность, сколько разбросанность сознания. Боевые действия ведутся уже немалое количество времени, но облик солдата ещё не выстроен. Гражданин России видит его примерно следующим:
– «безухий» шлем с активными наушниками, налобным фонариком и мини-камерой,
– форма расцветки «мультикам» НАТОвского образца с перетяжками в районе коленей и щиколоток,
– разгрузки и рейд-рюкзаки примерно того же цвета,
– новые образцы АК (АК‑12) и другое не слишком знакомое стрелковое оружие с «банками» снижения отдачи, планками Пикатинни, а местами и самопальным «тюнингом»,
– уже не берцы, а сходные с ними ботинки преимущественно иностранного образца, да и производства.
Присутствует ли в этом образе что-то выделяющее русского солдата из ряда других армий, и особенно тех, с которыми, собственно, и ведётся вооружённое противостояние? Может быть, доработать облик? Не означает ли такая схожесть в обмундировании и амуниции то, что конфликт не содержит в себе какого-то сугубо национального элемента? Или подобная визуализация, как у нас часто бывает, всего лишь результат вечной нашей отсталости от «передовых технологий»? Добро бы так – лишь бы не вытекало из подобной неотличимости на поле боя следования примерно той же самой парадигме, что и у противоположной стороны, – захвату и удержанию территорий ради ресурсов. Такие мысли и впрямь от себя лучше гнать, хотя бы во избежание скептических оценок того, за что уже пожертвовано столь многим.
Завтрашнее
Будущее в музее воплощает вызывающая сложные чувства фигура – «солдат будущего», лица которого разглядеть уже не удаётся из-за массивного – на всю голову – шлема и непроницаемых тактических очков, как у высотного лётчика-истребителя. Огромные наплечники, налокотники и наколенники вызывают ощущение неживой плоти, способной имитировать человека.
Голени, ступни и спина полуробота облечены металлическими кюветами, буквально вставлены в них, и создаётся ощущение, что управление таким суперсолдатом ведётся извне: услышал приказ, проникающий в самый мозг, – принял и беспрекословно его выполнил, а если душа и воспротивится, то автоматизированная команда всё равно заставит бежать и отстреливать рожки в нужном командованию направлении. И фильм уже такой с одноимённым названием появился давным-давно, и идея, видимо, ждёт окончательного воплощения. Киборг – полностью подчинённое внешнему руководству существо, но именно его бесправие и является основанием для будущей вселенской трагедии.
Русский солдат был велик тем, что по своей воле осознавал величие своей страны и веры и шёл в бой, вдохновлённый полковым знаменем, а не электронным интерфейсом. Весьма возможно, что мы стоим сегодня на пороге переосмысления не только смысла и порядка военного искусства, но через призму такого пересмотра – и всего понятия человека. Представим себе ближайшие десятилетия: неужели будут когда-нибудь награждаться отданием воинских почестей операторы «аватаров», сидящие в глубоком тылу, а то и сами «аватары», обладающие автономным, пусть и всецело подчинённым военной необходимости сознанием, подобно каким-нибудь боевым дельфинам? Где же здесь место для человека, который обязан платить как за свои вожделения, так и за свою правду самую полную цену? Не подчинит ли когда-нибудь полмира безумец-миллиардер с армией автоматизированных чудищ, подобно сказочному Урфину Джюсу?
Как славно не знать будущего, но в настоящем быть убеждённым в одном: полная плата за личную и государственную свободу и уподобление Христу для русских людей непомерно высока. И только потому наш солдат, и великий труженик, и освободитель порабощённых земель, и искупитель всей без исключения мировой несправедливости, достоин самых высших почестей и народной любви не только в учебниках истории и музеях боевой славы, но и в обителях власти.
Источник: НИР №5, 2026
Сергей АРУТЮНОВ