Интуиция – особое свойство человеческого сознания, которое способно непосредственно постигать некие тайны мира, суть вещей и предвидеть будущее,
минуя длительные шаги рассудка, предполагающее непосредственное проникновение в суть вещей. Историческая интуиция означает применение этой способности к пониманию истории. Такие люди в древности считались пророками, их уважали, боялись, почитали, но порой побивали камнями или даже казнили, если то, что говорил пророк, не соответствовало ожиданиям царей или толпы. Фёдор Михайлович Достоевский как раз был не просто писателем, пусть даже и гениальным, но пророком, который мог заглянуть в будущее. Не все гении обладают высокоразвитой исторической интуицией и умением заглянуть в будущее. Живший в одно время с Достоевским Лев Толстой тоже был гением, но исторической интуицией не обладал. А Достоевский был ярчайшим примером русского интуитивного мыслителя. Американская писательница Вирджиния Вулф писала: «Пожалуй, слово “интуиция” точнее всего выражает гений Достоевского во всей его силе. Когда она им овладевает, для него нет тайн в глубинах темнейших душ – он читает любую, самую загадочную надпись».
Истоки интуиции Достоевского – в складе его души, в умении пытливо вглядываться в будущие тенденции, в его огромной образованности (кто-то сказал, что он образованней Гоголя), в его жизненном опыте, в перенесённых испытаниях и страданиях и, наконец, в особенностях психики, связанных с его болезнью. Эпилепсия в ряде религий считалась священной болезнью. Сам Достоевский не один раз описывал переживаемое им состояние и ценил свою болезнь. Вот что он говорит о ней в «Идиоте», героя которого наделил этим недугом: «Ощущения жизни, самосознания почти удесятерялись в эти мгновения, продолжавшиеся, как молнии. Ум, сердце озарялись необыкновенным светом: все волнения и все сомнения его как бы умиротворялись разом, разрешались в какое-то высшее спокойствие, полное ясной, гармоничной радости и надежды, полное разума и окончательной причины. Но эти моменты, эти проблески были ещё только предчувствием той окончательной секунды (никогда не более секунды), с которой начинался сам припадок».
Попытку разобраться в природе эпилепсии, включая и эпилепсию Достоевского, предпринимали и учёные, и мистики. На Западе существует обширная литература на эту тему. Иногда сопоставляют состояние просветления, обретаемое в результате медитативных практик дзен-буддизма, и состояние транса, переживаемое человеком во время эпилептического припадка. Японский мастер дзен-буддизма Сэкидо Кацуки в своей книге «Дзен и просветление» уделил немало страниц сопоставлению эпилептического состояния Достоевского и дзенского просветления и всеведения. Кацуки считает, что способность Достоевского к пониманию тайн души других людей вытекает из его болезни, позволяющей ему входить в изменённое состояние сознания и воспринимать ту реальность, которая ещё только формируется в невидимых скрижалях бытия. Возможно, что она действительно сыграла немалую роль в способности писателя к прямому пониманию сути вещей, людей и событий, однако главный катализатор в развитии этой способности – не мистические способности, тем более данные писателю через болезнь, а неустанная работа души, громадная образованность, интерес и внимание к людям и глубокое знание жизни. Если способностью заглядывать в бездну одарить талантливого, но психологически неподготовленного человека, он может сойти с ума от увиденного – так было с философом Ницше или художником Чурлёнисом. Достоевский с честью выдержал это испытание – ему было дано заглянуть в бездну человеческой натуры и тайны истории, и он сохранил ясность сознания до самого конца благодаря тому, что крепко держался за Христа и традиции, сохраняя трезвость и ясность ума.
Историческую интуицию Достоевского можно подразделить на несколько видов:
– постижение сути исторических процессов и тех, кто в них участвует, – народа, его назначения, вектора исторического процесса, исторических союзников страны и её исторических или цивилизационных врагов;
– предвидение тенденций будущего;
– предвидение событий;
– способность постичь глубинную природу зла, называемую на христианском языке «тайной беззакония»;
– предвидение типов людей, которым суждено появиться в будущем.
Какие пророчества были у Достоевского по всем перечисленным пунктам?
Первое. Начнём с постижения сути всемирной истории человечества. Смысл истории писатель видит в битве, непрерывно происходящей между светом и тьмой, Богом и дьяволом, Христом и Антихристом, причём поле этой битвы – человеческая душа и сердце. Достоевский верил в окончательную победу света и Христа над всеми видами тьмы. Если мы посмотрим историю XX столетия, то увидим, что в эти десятилетия борьба Света и Тьмы, Добра и Зла, Жизни и Смерти достигла своего апогея. Борьба эта происходит на всех уровнях– экономическом, культурном, нравственном, геополитическом, и для всех становится всё более ясным, какие государства, идеи, люди олицетворяют силы зла, замышляющие уничтожение большей части человечества. Достоевский угадал эту тенденцию в эпоху, когда эти две силы ещё не проявились в полной мере.
В отношении предвидения тенденций будущего Достоевский опять-таки сумел заглянуть за исторический горизонт и увидел, что человечество вступает в эпоху непрерывных конфликтов: «Никогда люди никакою наукой и никакою выгодой не сумеют безобидно разделиться в собственности своей и в правах своих. Всё будет для каждого мало, и все будут роптать, завидовать и истреблять друг друга».
Вершина интуиции Достоевского, имеющая отношения к противостоянию Света и Тьмы, – его «Легенда о Великом Инквизиторе», в которой он, по мнению ряда православных богословов, проник в Тайну беззакония и увидел кое-какие планы мировых тёмных сил, думающих о духовном порабощении человечества.
Вторая тенденция, которая открылась Достоевскому, заключалась в массовой секуляризации мира, от которой, по его мнению, проистекало огромное зло, поскольку если Бога нет, то всё дозволено. Особенно это ярко проявляется на Западе, где роль Церкви предельно принижена. Он писал в «Дневнике писателя»: «…Во многих случаях там церквей уже и нет вовсе, а остались лишь церковники и великолепные здания церквей, сами же церкви давно уже стремятся там к переходу из низшего вида, как церковь, в высший вид, как государство, чтобы в нём совершенно исчезнуть. Так, кажется, по крайней мере в лютеранских землях. В Риме же так уж тысячу лет вместо церкви провозглашено государство». Церкви в государстве отводится «как бы некоторый лишь угол, да и то под надзором, – и это повсеместно в наше время в современных европейских землях».
Нравственная деградация человечества проявляется в увеличении ненависти друг к другу, лживости, алчности, готовности ради выгоды пойти на все преступления. Человек не может без кумиров, потому вместо служения Богу он начинает служить себе или каким-либо деструктивным идеям, будь то либерализм или увлечение революцией. Секуляризация ведёт, по мнению писателя, к измельчанию духа нации, к прагматизации всех основ жизни, что для России недопустимо: «Нации живут великим чувством и великою, всё освещающей снаружи и внутри мыслью, а не одною лишь биржевой спекуляцией и ценою рубля»; «в Европе – выгода, у нас – жертва…».
Третья тенденция, угаданная писателем и раскрытая им как в художественных произведениях, так и в «Дневнике писателя», – торжество либеральных идей, проявлявшихся в виде обезьянничания по отношению к Западу, культивирования иронически презрительного отношения к государству, религии, крестьянству с его традиционными ценностями и наивными верованиями, заискивания перед молодёжью во всех её увлечениях. Вот что Достоевский говорил о тогдашних либералах, и насколько пророчески выглядят его слова сегодня о презрении либералов к русскому государству: «Русский либерал дошёл до того, что отрицает самую Россию, то есть ненавидит и бьёт свою мать. Каждый несчастный и неудачный русский факт возбуждает в нём смех и чуть не восторг. Он ненавидит народные обычаи, русскую историю, всё. Если есть для него оправдание, так разве в том, что он не понимает, что делает, и свою ненависть к России принимает за самый плодотворный либерализм».
По мнению писателя, либералы никогда не участвовали в строительстве сильного русского государства и органически неспособны к этому: «Вся наша либеральная партия прошла мимо дела, не участвуя в нём. Она только отрицала и хихикала». Хорошо смеяться в стенах сильного государства, которое построили не вы, «нет, вы полиберальничайте, когда это невыгодно, вот бы я на вас посмотрел».
Однако помимо государства либералы ненавидят и сам русский народ: «Одна из характерных черт русского либерализма – это страшное презрение к народу. Русскому народу ни за что в мире не простят желания быть самим собою. Все черты народа осмеяны и преданы позору: вера, кротость, подчинение воле Божией. Для либералов русский народ “косная масса, немая и глухая, устроенная к платежу податей и к содержанию интеллигенции”».
Писатель угадал такую черту либералов, как нетерпимость, которая в наши дни развилась до космических масштабов: «По моим многочисленным наблюдениям, никогда наш либерал не в состоянии позволить иметь кому-нибудь своё особое убеждение и не ответить тотчас же своему оппоненту ругательством или даже чем-нибудь хуже».
Справедливости ради, нужно признать, что острую неприязнь испытывал не только Достоевский к либералам, но и либералы к Достоевскому, и это чувство они пронесли через века. Достаточно привести известную цитату «отца» современных русских либералов Анатолия Чубайса о самом любимом в мире русском писателе: «Вы знаете, я перечитывал Достоевского… И я испытываю почти физическую ненависть к этому человеку. Он, безусловно, гений, но его представление о русских как об избранном, святом народе, его культ страдания и тот ложный выбор, который он предлагает, вызывают у меня желание разорвать его на куски».
Возможно, что эта ненависть была обусловлена той характеристикой либералов, в которой русский гений очень точно угадал их суть и о которой «перечитывавший Достоевского» главный русский приватизатор не мог не знать, поскольку все 90-е годы его команда только и занималась по отношению к Западу тем, о чём сказано ниже: «Наш русский либерал прежде всего лакей и только и смотрит, как бы кому-нибудь сапоги вычистить».
Четвёртая тенденция, вытекающая из первых трёх магистральных и неостановимых процессов, – появление людей с разрушительной революционной психологией, которые сознательно ведут страну к гибели. Это «бесы» из одноимённого романа, которые в течение нескольких десятилетий после смерти Достоевского усиливали своё присутствие в жизни России и постепенно взяли власть в свои руки. Достоевский предположил, что отсутствие реальной борьбы с этими людьми, потакание этим людям и их идеям со стороны интеллигенции с высокой степени вероятности приведёт в будущем к революции, которая будет историческим возмездием за предание Россией веры и своей исторической миссии. Это и произошло.
Пятая тенденция носит международный характер и связана с негативной оценкой роли славянства в судьбе России. Популярное в ту пору славянофильское течение утверждало, что России на международной арене следует сделать акцент на максимальное сближение и союз со славянскими странами Европы. Достоевский резко раскритиковал эту идею и предрёк предательство России, которое осуществят эти страны, уверенные, что, в отличие от России, они принадлежат просвещённому Западу. В момент, когда русские солдаты гибли, освобождая Болгарию от гнёта турков, Фёдор Михайлович, уверенный в том, что никакой благодарности Россия за это не получит, писал: «Особенно приятно будет для освобождённых славян… трубить на весь свет, что они – племена образованные, способные к самой высшей человеческой культуре, тогда как Россия – страна варварская, мрачный северный колосс, даже не чистой славянской крови, гонитель и ненавистник европейской цивилизации…
Начнут они непременно с того, что… объявят себе и убедят себя в том, что России они не обязаны ни малейшей благодарностью; напротив, что от властолюбия России они спаслись при заключении мира вмешательством европейского концерта. А не вмешайся Европа, так Россия проглотила бы их тотчас же, “имея в виду расширение границ и основание великой всеславянской империи на порабощение славян жадному, хитрому и варварскому великорусскому племени”. Может быть, целое столетие, или ещё более, они будут беспрерывно трепетать за свою свободу и бояться властолюбия России; они будут заискивать перед европейскими государствами, будут клеветать на Россию, сплетничать на неё и интриговать против неё».
Разве то, что видел своим обострённым историческим зрением Достоевский, оказалось неправдой? Нет, всё было подтверждено с большим историческим размахом. Та же Болгария дважды получила помощь от России – первый раз, когда наша страна освободила её от многовекового рабства у Турции, второй раз от фашистского режима, но что мы получили взамен? Вхождение в НАТО и русофобское поведение правительства. О Польше, по поводу которой Достоевский, зная поляков, отзывался весьма критически, считая её форпостом враждебной России латинской цивилизации, вообще речи нет – освобождая её в течение пяти месяцев от немецких войск, мы потеряли 600000 человек. В благодарность за это Польша, тесно связанная с Ватиканом и резко негативно относящаяся ко всему русскому, организовала цветную революцию против СССР, а после перестройки заняла наиболее выраженную в Европе антироссийскую позицию. Достоевский призывал не требовать от славян какой-либо благодарности, а, напротив, приготовиться к русофобии заранее.
Шестая тенденция, которую Достоевский точно предугадал, связана с длительной западной русофобией: «Мы учились и приучали себя любить французов и немцев и всех, как будто те были нашими братьями, и несмотря на то, что те никогда не любили нас, да и решили нас не любить никогда… И не будет такой клеветы, какую не пустила бы в ход против нас Европа».
Он писал: «Двести уже лет живёт Европа с Россией, насильно заставившей принять себя в европейский союз народов, в цивилизацию; но Европа всегда косилась на неё, предчувствуя недоброе, как на роковую загадку, Бог знает откуда явившуюся и которую надо, однако же, разрешить во что бы то ни стало».
Европейский метод решения этой загадки заключается, как утверждал писатель, в необходимости максимально ослабить, а при возможности и уничтожить Россию: «Когда же случалось и России – не нарушить что-нибудь, а лишь чуть-чуть подумать о своём интересе – то тотчас же вся Европа соединялась в одно и двигалась на Россию: нарушаешь!» Насколько прав был Достоевский в своём пророческом предостережении от чрезмерной дружбы с Западом. Нашествие поляков на Москву в 1612 году, шведская агрессия против России в петровские времена, Крымская война объединённого Запада против нашей страны в 1853 году, Первая мировая война, начавшаяся с агрессии Германии против нашего союзника – Сербии – и последующее вторжение войск 14 государств, Великая Отечественная война, в которой помимо германских войск участвовали полтора миллиона вооружённых европейцев, и, наконец, сегодняшнее цивилизационное противостояние.
Седьмая тенденция, угаданная Достоевским, относится к нам самим, к тому всемирному заданию, которое должна, по его мнению, осуществлять Россия. Она связана с тем, что сегодня модно называть национальной самоидентификацией. Мы не должны подражать Западу, а следовать своему заданию, которое заключается в сохранение православной веры: «Может быть, главнейшее предызбранное назначение народа русского в судьбах человечества и состоит лишь в том, чтобы сохранить у себя этот Божественный образ Христа во всей чистоте, а когда придёт время – явить этот образ миру, потерявшему пути свои, потому что только в православии и истина, и спасение русского народа, а в будущем – и всего человечества».
Писатель утверждал: «Суть русского призвания заключается в открытии русского Христа миру, Христа, не известного миру, но сохранённого в нашей православной Церкви. По моему мнению, в этом вся суть нашей мощной будущей цивилизации и воскресения из мёртвых всей Европы; в этом вся суть нашей мощной жизни в будущем».
Россия, по его мнению, может спасти не только себя, но и мир: «Образ Христов храним и воссияет как драгоценный алмаз всему миру. Мы несём миру только то, что мы можем ему дать, и вместе с тем то, что ему единственно необходимо, – православие, истинное и сильное, вечное исповедание Христа и полное обновление моральное… От нас выйдут Илья и Енох на борьбу с антихристом, с духом Запада, воплотившимся на Западе».
Православие исповедовало жертвенность и бескорыстие, а не хищничество и выгоду, и Достоевский говорил: «В этом самоотверженном бескорыстии России – вся её сила, так сказать, вся её личность и всё будущее русского назначения. Жаль только, что сила эта иногда довольно-таки ошибочно направлялась».
Помимо глобальных тенденций, угаданных Достоевским, он предсказал множество отдельных направлений, событий и даже открытий. Так, он говорил об особой роли для России личности и творчества Пушкина: «Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа, сказал Гоголь. Прибавлю от себя: и пророческое. Да, в появлении его заключается для всех нас, русских, нечто бесспорно пророческое».
Причём Достоевский угадал, что в будущем Пушкин с его культом всемирного братства в России будет вознесён на высоту общенационального поэта – в царской России такого культа поэта не было. В своей оценке Пушкина как высочайшего общенационального и мирового явления Достоевский расходился во взглядах с другим русским гением, Львом Толстым, который ценил и не мог не ценить художественный дар Пушкина, но воспринимал поэта как существо в чём-то незрелое и легкомысленное, а его поэмы как «дребедень»: «Пушкин как поэт имел значение в своё время. Большое значение, которого он теперь, слава Богу, не имеет. Всё это стремление сделать Пушкина народным, привлечь народ к чествованию его памяти – всё это одна фальшь».
Достоевский сумел заглянуть в грядущее столь глубоко, что увидел своим историческим зрением ряд событий. Писал Достоевский в «Дневнике писателя» и о хищническом истреблении леса ради выгоды, которое начиналось уже в то время и сегодня приняло огромный размах. В своём романе «Братья Карамазовы» впервые на русском языке писатель родил название небесного тела, вращающегося по определённой траектории или орбите вокруг другого объекта в космическом пространстве под действием силы гравитации. Речь идёт о топоре, чей образ в тогдашней литературе был очень популярен (вспомним Чернышевского, звавшего Русь к топору, и топор Раскольникова как орудие убийства старухи-процентщицы), который появляется и в четвёртой части «Братьев Карамазовых» и который герои этого романа мысленно помещают в некое космическое пространство: «Что станется в пространстве с топором? Quelle idée! Если куда попадёт подальше, то примется, я думаю, летать вокруг Земли, сам не зная зачем, в виде спутника. Астрономы вычислят восхождение и захождение топора, Гатцук внесёт в календарь, вот и всё».
Но если этот факт можно рассматривать скорее как некий курьёз, то пророчество о страшной болезни, охватившей всю планету, выглядит куда серьёзней. Вот сон Родиона Раскольникова: «Он пролежал в больнице весь конец поста и Святую. Уже выздоравливая, он припомнил свои сны, когда ещё лежал в жару и бреду. Ему грезилось в болезни, будто весь мир осуждён в жертву какой-то страшной, неслыханной и невиданной моровой язве, идущей из глубины Азии на Европу. Все должны были погибнуть, кроме некоторых, весьма немногих, избранных».
В 1877 году в своём «Дневнике писателя» Достоевский делает пророчество о грядущей революции: «Предвидится страшная, колоссальная стихийная революция, которая потрясёт все царства мира изменением лика мира всего…». «Бунт начнётся с атеизма и грабежа всех богатств. Начнут разрушать храмы и превращать их в стойла…». Писатель говорил то ли о грядущей Октябрьской революции, то ли о будущем электронном концлагере: «И попадут и народы, и общества из-под одного ига крепостнического – в другое, ещё более страшное, добровольное, духовное, моральное крепостничество».
Думается, что нужно не просто читать, но и изучать произведения Достоевского и сам феномен его интуиции – слишком многое он предсказал, причём сделал свои предсказания с поразительной точностью.
Источник: НИР №9, 2025
Сергей КЛЮЧНИКОВ